Дмитрий Строцев: «Я увидел такое общество, такую красоту, что и сейчас верю в нашу страну»

— «Я хочу быть хорошим, очень хорошим. Лучше всех. Но я в небо подброшен, кем-то подброшен, жопой вверх».

Ваше стихотворение из 80-х, но оно и сегодня про многих из нас. Когда «жопа» была круче?

— В 1989-м ко мне на улице подошли Адам Глобус и Юрий Цыбин. Сообщили, что задумали издание новой независимой литературной серии. И хотят открыть эту серию моей книгой.

Это было неожиданно и очень лестно. А я, молодой самоуверенный человек, подумал: «Ну а какой еще книгой открывать новую литературную независимую серию!»

Так появился мой литературный сборник «38» — первое неподцензурное независимое издание в Беларуси.

Был Советский Союз, и до этого мои стихи не публиковались.

Ребята слышали их в каких-то уличных чтениях. Мы тогда собирались пестрой толпой у кафетерия на Красной, пили кофе из фарфоровых чашек прямо на улице, расставляя их на парапете. Разговаривали, иногда я читал стихи.

Книга вышла в 90-м, и в ней было стихотворение «Я хочу быть хорошим, очень хорошим, лучше всех...»

Почему это резонирует сейчас? Дело в том, что беларусы в конце 80-х проживали не то время, которое проживали даже наши ближайшие соседи. Те жили надеждами на обновление, на перемены, жили «перестройкой», падением Берлинской стены. А мы были под гнетом последствий Чернобыльской катастрофы.

Да, были молодые, занимались искусством, но не видели никакого будущего.

В 84-м у нас с женой Аней родилась дочь Саша. В 89-м ей исполнилось пять лет. Мы не знали каким воздухом она дышит, какую воду пьет, чем мы ее кормим. Вся информация закрыта.

Понимали, что все отравлено. Безысходность, советская система в то время, особенно в Беларуси, казалась незыблемой.

Да, в чем-то отпустили вожжи, мы могли заниматься искусством, но при этом рядом кого-то хватали. Люди пошли в Куропаты, их травили газом, били дубинками. Ощущение собиралось из спектра событий: от творческих акций до арестов.

И в этом смысле сейчас все очень резонирует. Потому что мы проживаем странное и страшное время. Выброшены из своей страны, со знанием, что дома никакие репрессии не прекратились, с переживанием за тех, кто подвергается этим репрессиям, сидит в тюрьмах. И в мире, в целом, происходят не вдохновляющие процессы.

«Самым страшным в Беларуси в моральном плане был 1984-й. Как у Оруэлла»

— Сегодня я вспоминаю время, когда писал это стихотворение, с большой радостью. Я активно участвовал в творческих проектах арт-группы «Белорусский климат». На сцене Белсовпрофа (ныне Дворец профсоюзов, — С.) ставил авангардные спектакли. Играли концерты, путешествовали в Грузию. Насыщенная творческая жизнь.

Но изнутри это проживалось не оптимистично. Мы не видели перспектив.

— В 1985-м вы пережили серьезный духовный кризис. Культовый диссидент Ким Хадеев, который на вас сильно повлиял, предложил написать роман в стихах. Так появились «Лишние сутки». А в них безнадежность на фоне катастрофы на ЧАЭС, войны в Афганистане, преследований со стороны правоохранительных органов.

— Знаю мнения тех, кто в сознательном возрасте переживал 80-е. Для многих самым страшным годом был 1984-й. Как у Оруэлла. В моральном плане тот год был самым беспросветным.

Один за другим мёрли генсеки. Но мы смотрели в телевизоре на картинку политбюро и понимали, что их там еще сотни. И они один за другим будут умирать бесконечно, ничего не поменяется. Война будет продолжаться, репрессии будут продолжаться.

Я как раз оканчивал архитектурный институт, уже был в компании Кима Хадеева и располагал знанием о том, что же реально происходит в стране и в мире. Не было никакой надежды.

Я пришел к Киму в начале 80-х. Одним из первых его вопросов был: «Чего ты хочешь?»

Хочешь публиковаться в официальных журналах, рассчитываешь на издание книг? Или же ты хочешь свободно писать? Если последнее — ты будешь писать «в стол», как мы пишем.

Я выбрал писать в стол. Приходил к Киму, где были Микола Захаренко, который недавно получил премию Михася Стрельцова. Поэт и критик Гриша Трестман, прозаик и сценарист Витя Генкин. Они с радостью читали то, что я делал, обсуждали, советовали. Невероятное, удивительное общение, которого у меня не было никогда после.

Моя великая удача, что я попал в этот круг. Но все они писали в стол. Единственным выходом тогда для пишущих стихи было взять в руки гитару и начать ездить в лес с туристами, петь у костра. О публикациях в газетах и журналах и не мечтали. Тем более, как только ты оказался в компании Кима, — это означало, что ты сразу попадал на крючок КГБ. И все официальные пути были для тебя закрыты.

В 85-м по предложению Кима я начал писать роман в стихах, роман-становление. «Лишние сутки», в названии все сказано. Но сама работа, дисциплина написания большого произведения со сложной формой, привели меня в чувство.

— Никто не сказал тогда, что вы пошли по наклонной дорожке, попав в компанию к «антисоциальным элементам»?

— Мы как-то брели компанией вдоль Свислочи: Ким и молодежь вокруг него. Навстречу шла интеллигентная пара, мужчина и женщина, явно люди творческие, но значительно старше нас. И мужчина, глядя на нас, говорил спутнице: «Панки. Банки. Склянки».

Я вдруг увидел нас его глазами. Мы были совершенно сумасшедшие! В таком лихом облачении, в прикидах немыслимых. Мягко говоря, это было вызывающе.

КГБ приходило к Киму с облавами, арестовывали людей прямо у него в квартире. Нами тогда это воспринималось как судьба, по-другому и быть не могло. Цена свободы самовыражения. Но протест был лишь внешней формой, главным было ощущение внутренней свободы.

— После прихода Лукашенко Хадееву предложили работу над реформами в экономической и социальной сферах. Он считал режим обычным фашизмом, но надеялся продвинуть свои идеи и сотрудничал. Это оттолкнуло от него многих, включая вас. Почему?

— Ким не то, что бы сотрудничал. К нему приходили люди, приносили в портфелях какие-то черновики, и он у себя дома на Киселева с ними работал.

Я все-таки художник, если брать широко. У меня эстетический способ общения с миром. И вот 94-й год, мы с женой идем на избирательный участок, не зная людей на плакатах, за кого нам предлагают голосовать. Висит какой-то чувак, с гитлеровским чубчиком. И мы понимаем, что «вот за этого мы точно голосовать не будем». Физиогномически.

Я знаю людей, которые приносили Киму документы. Это была такая вкрадчивая работа. Сам он не ходил, не искал эту работу у Лукашенко. Ему это тихонечко подсунули. И я это не принял. Не отвернулся, но отстранился.

В 80-х в Кимовском кругу в центре была все-таки идея культуры, собирание творческого коллективного высказывания. А в 90-х многие, кто до того занимался культурой, кинулись в бизнес, в около-политику. Мне это было чуждо.

У Кима было невероятно организованное мышление, он мог взять чью-то идею, переработать ее, преобразить во что-то интересное, творческое. Рассчитывал повлиять на власть, предлагая креативные и перспективные для страны вещи. Думаю, что его использовали, я это чувствовал, возмущался и не хотел в этом участвовать.

Почему это произошло с Кимом? Люди, которые в 80-х писали в стол, решили, что у них появился шанс социализироваться и как-то проявить себя в общественном плане. Это был большущий соблазн. Я это ощущал и очень по этому поводу огорчался.

Ким разочаровался во всем этом, когда в конце 90-х начался буквальный фашизм. Думаю, он тогда это дело бросил, выматерился и отошел. А второе, он уже болел, физически очень сдавал в то время.

«Я почему-то помню то ощущение всю жизнь. Как некое радиационное поле, в котором живет общество»   

— В марте в издательстве «Мяне няма» выйдет ваша книга «Как выглядит смерть». Вы написали проникновенный пост про нее в фейсбуке. О том, что «есть события, которые не становятся воспоминаниями, не отступают в архив памяти. Они лежат на «рабочем столе» сознания — как ты не меняешься в своей жизни, как не отвлекаешься на всё новые и новые потрясения».

Какие события из вашей жизни не стали воспоминаниями?

— В основе всякого творческого высказывания лежит личное потрясение автора. Счастливое или катастрофическое. Как любовь или утрата, от личной до политической.

Я много раз пытался об этих событиях говорить, но у меня почему-то не получалось. Сейчас, видимо в силу нескольких обстоятельств, в том числе потому, что я выброшен из Беларуси, есть особенное отношение к утраченному дому. И есть право говорить об этом.

Таким образом собралась книжечка, она небольшая и замечательна тем, что это не проза и не поэзия. Это поэма о том, как через все детство — как радиация — просвечивает тема войны.

Как она присутствует, как она дышит в затылок, стоит рядом. И тема смерти, которая связана с темой войны. И тема насилия. События, связанные с этими темами, потрясали меня своей невозможностью и неправомерностью.

Книжка про то, как маленький человек, ребенок, с этим живет, как это на него влияет, как он в этом, не желая того, участвует. Книжка про мои впечатления детства, начиная с трехлетнего возраста. При этом я сумел удержаться на грани, не рассказывая буквально про ужасы.

Там очень много счастья, витальности, упоения жизнью. Но все это пронизывается смертью, войной, которая все время рядом.

Первый сюжет — мне меньше трех лет, и я слышу разговор мамы и соседки. Пожилая женщина говорит молодой маме полушепотом: «Это война». И я через маму и ее тело воспринимаю некий немыслимый ужас.

Мама – ребенок военного поколения, пережила беженство, эвакуацию, голод. Она слышит слово «война», в тихой спокойной, домашней обстановке от соседки, у которой муж Герой Советского союза, снайпер Второй мировой. Одна говорит это с большим знанием про то, о чем говорит, а другая воспринимает это как человек, переживший войну на телесном уровне.

И эта энергия, импульс, передаются мне, младенцу. Я почему-то помню то потрясение всю жизнь. Это как некое радиационное поле, в котором живет общество. Оно влияет на все – на отношения в семье, на общение с детьми.

Или как мы все детство искали оружие. У каждого мальчишки была жменя настоящих патронов, штыки. Находили винтовки, делали самопалы. Или пионерский лагерь. Мы бегаем по окопам и ищем тайный вход в блиндаж: вдруг там боеприпасы? Главной игрой во дворе была война. Это происходило как игра. Но на самом деле жажда войны была настоящая.

«Не было даже жилья. О каком издательстве может идти речь? Ты — беженец»           

— Очень нравится ваша стильная серия сборников стихов беларуских поэтов в прозрачных пластиковых конвертах.

Как вы запустили в Берлине издательство hochroth Minsk?

— Поскольку я формировался в диссидентском писательском кругу, то в 90-е, когда открылись возможности, подумал, что хочу издавать стихи, тексты товарищей, коллег, учителей. Создали с друзьями издательство «Виноград». В начале нулевых возник проект Минская школа, беларуский самиздат.

С моим отъездом на Запад в марте 2022-го, а уехал я с одним чемоданом, вся издательская деятельность накрылась. Но желание осталось.

Я был потрясен поэтическим высказыванием в 2020-м, тем, как наши поэты откликались на происходящее. Я понимал, что хочу это опубликовать. Понимал, как свою миссию.

Вопросов было много. Например, где складировать книги, если даже нет жилья? О каком издательстве может идти речь? Ты – беженец.

Чудесным образом я нашел ответ в Берлине. В Германии есть издательство hochroth Verlag. Сообщество издателей в разных немецких городах. Все издают поэзию, но каждый то, что хочет.

В этом издательстве в 2020-м вышла моя книжка на немецком языке. А в 2022-м я спросил у немецких коллег, могут ли они в свое сообщество принять беларуский проект. Издательство hochroth Minsk, без привязки к конкретному Минску. И они согласились.

В августе 2022-го ударили по рукам, а в январе 2023-го вышли первые три книги. Издательство уникально еще и тем, что приспособлено для малотиражных поэтических сборников. Нет типографии, все книги готовятся вручную, практически в домашних условиях. Дизайн, который вы хвалите, для этой серии разработал немец Марко Бекендорф.

Я многому научился, теперь сам все это делаю, есть небольшой запас материалов – бумаги, картона. Несколько инструментов, которые можно разместить в квартире. На подходе 32-я книжка из этой серии.

— А как отбираете кого публиковать? Если кто-то даст 10 тысяч долларов и скажет: «Напечатай, хочу».

— Нет, отбираю, опираясь на общение в беларуской литературной среде, на авторитетные рекомендации. И на свой вкус.

Однажды на Прадмове в Познани был литературно-музыкальный вечер. Перформанс. Вышел молодой человек с саксофоном, играл, потом читал стихи. Мне очень понравилось. Так появилась книга Фридриха Самотного, презентация была на Стрельцовском фесте. И с саксофоном, и со стихами.

Сейчас развиваю тему издания произведений беларусов на иностранных языках, недавно на немецком вышла книга Виктора Жибуля. Это открывает новые возможности для беларуских авторов.

«Когда я вижу сегодня как начинается охота на ведьм, которую я проходил в молодости, — понимаю, насколько это бессмысленное и непродуктивное занятие»

— Ваш отец родом из украинского Днепра, мама из российского Приазовья. Бабушка с дедушкой были первыми комсомольцами. Что для вас украинские события?

— В декабре 2025-го в киевском издательстве «Дух і Літера» у меня вышла книжка украинских переводов моих стихотворений «Український іконопис: поетичний репортаж 2014-2025 років».

Украина отзывается во мне очень сильно. Ощутил это еще в 2010-м, когда начал ездить на Киевский летний богословский институт, который проходил в селе Лишня каждое лето. Ехал на машине с детьми и привозил полный микроавтобус беларусов. Совершенно счастливые пространство и время, когда для меня открывался украинский мир. Восстанавливалась связь с моими украинскими корнями.

В 2014-м понял, что начинается катастрофа. Остро реагировал и писал тексты, которые растиражированы на разных языках. В книжке, которую я сейчас издал, это все хронологически прослеживается.

В моих текстах есть и обращение к семейной памяти. В семье очень много непроговоренных биографических узлов. А переспросить уже не у кого. 

— Не думали, что бабушка с дедушкой, возможно, сказали бы вам «ты, дорогой, не на той стороне. Потому в 2014-м тебя и в России печатать перестали».

— Понимаю, что мой мир раскололся. И сегодня есть очень близкие люди, которые мне это говорили и будут говорить.

Но и в 80-е, когда попал в Кимовскую компанию, мои родители были вполне успешными советскими людьми с научными степенями. Отец говорил: «Димка, не валяй дурака! Вступай в партию».

Не зная, что ответить, спросил, почему же он сам не в партии? У отца были какие-то свои причины, и от меня он тогда отстал.

Нужно понимать, что мои родители – шестидесятники.

Окончив институт в 56-57-м, были первыми, кто танцевал твист. Самовыражались не по-советски, ощутив первую свободу.

И даже когда им не нравилось что-то в моем поведении или выборе — они ни разу не посягнули на мою свободу. Ни разу не заставили, не принудили.

Мама с папой – радиотехники, поколение, воспитавшее сегодняшних айтишников. Поэтому в школе я учился в физико-математическом классе, участвовал в олимпиадах. Готовился поступить в РТИ.

У родителей случился шок, когда я решил идти в архитектурный. Но палки в колеса не ставили, приняли мою свободную волю.

Ну а дальше я «покатился по наклонной», войдя в компанию Хадеева (улыбается). Родители знали, куда я хожу. Как и я понимал, что не могу познакомить отца с Кимом, они не найдут двух общих слов. 

— Но ведь могли изъять вас из «асоциальной среды», отправив на реабилитацию в деревню.

— Так и бывало, родители ребят забирали, приходили на Киселева со скандалами. Доносили на Кима, только чтобы детки к нему не ходили. А мои — нет. Когда сын в такой компании, в то время могли быть проблемы на работе: «Человек — не благонадежный!»

Ким предупреждал, что в его окружении много сексотов. Поясняя, что, если мы будем друг друга подозревать, — наша жизнь превратится в ад. Мы потеряем свободу. Поэтому, если не можешь — не ходи. Если можешь — ходи и, пожалуйста, просто живи.   

Когда я вижу сегодня, как начинается охота на ведьм, которую сам проходил в молодости — понимаю, насколько это бессмысленное и непродуктивное занятие. Да, мы жили в прошлом веке, понимая, что эти люди сидят с нами за столом, выпивают, играют в карты, а потом доносят. Но если поддаешься этому, начинаешь мандражировать и додумывать про каждого встречного — всё, это не жизнь.

— На что у вас сегодня надежда?

— В Беларуси у меня не было таких возможностей, как сегодня, в творческом плане. Не успеваю отвечать на предложения. У меня выходят книги в разных странах на разных языках, меня зовут на фестивали. В апреле еду на поэтический фестиваль в Венецию. Когда я мог о таком мечтать?

И знаете, недавно меня расспрашивали немецкие журналисты про то, была ли надежда у беларусов в конце 80-х? В моей среде надежды не было. Было много творческих сил.

Немцам мой ответ не понравился. Но да, мы жили в Беларуси, в особо уникальной тяжелой ситуации. Которую извне очень трудно понять.

Но в конце разговора я им сказал: «То, что многие народы пережили на рубеже 90-х, мы пережили в 2020-м». Я увидел такое беларуское общество, такую красоту, что и сейчас верю в наших людей и в нашу страну. И теперь уже не смогу разувериться.