Анна Скриган: «После освобождения стеснялась в бане раздеться. Казалось, все видят тюремный «загар»

— В колонии очень много разговоров о том, что ты сделаешь в первый день, когда приедешь домой, чего боишься. И вот я боялась, что буду машинально класть ложку в карман и заводить руки за спину.

Но на самом деле для меня после освобождения большой психологической проблемой оказалось другое — я стеснялась в бане раздеться, потому что казалось, все видят этот мой характерный тюремный «загар» с треугольником от платья впереди, — признается «Салідарнасці» бывшая политзаключенная Анна Скриган.

Многие знают нашу собеседницу как экспертку по климату и экологии  Альянса «Зеленая Беларусь», кандидата географических наук, доцента университета.

Не все знают, что полтора года ученая провела в неволе за свою гражданскую позицию.

«Мое заключение вызвало резонанс. Разбираться ко мне даже пришел сотрудник КГБ»

— Сразу признаюсь, я эколог на всю голову Экология для меня все. Всегда считала, что это моя миссия, мой основной интерес.

Долго думала, что я аполитичный человек, но, оказалось, что была не права. У меня есть свои красные линии, через которые я никогда не переступлю. Это мой личный кодекс и гражданская позиция, — начинает рассказ Анна.

Еще до 2020 года в Могилеве она успевала заниматься преподавательской, научной и общественной деятельностью, участвовала в экологических проектах, общественных экспертизах, образовательных инициативах для детей и взрослых, адвокатировала защитников природы и окружающей среды.

Одним из своих главных достижений как эколога наша собеседница считает создание заказника на месте Печерского лесопарка:

— Это совершенно чудесное место в Могилеве, в свое время оно являлось вотчиной Киево-Печерской лавры — отсюда и название. Этот лес особенный — единственная естественная экосистема в пределах города, которая сохранилась благодаря своей истории.  

Во все времена парк был любимым и самым популярным местом отдыха и у горожан, и у гостей. Понятно, что всегда было много желающих отхватить от него кусочек. И некоторые чиновники успели построить на окраинах себе коттеджи. Но в 2017 году общественность встала на защиту парка.

У нас, специалистов, была задача убедить разные научно-исследовательские институты в том, что территория лесопарка в центре города действительно уникальная и обязана стать заказником.

Экспертов мы находили и приглашали за свои деньги, и все они наперебой утверждали, что ничего особенного Печерский лесопарк из себя не представляет.

Нам удалось подключить разные инициативные группы, которые позже уже автономно без нас занимались своими маленькими делами, посадкой деревьев, уборкой мусора и т.д.

Было поразительно, сколько небезразличных людей пришло на наш клич. Они хотели заботиться о своем городе, хотели жить с хорошим качеством окружающей среды.

Мы смогли объединиться, сделать экспертизу, написать соответствующие письма и все-таки добиться того, чтобы лесопарк получил статус заказника. До сих пор помню одну из наших акций и ее прекрасный слоган: «Пусти корни — посади дерево».

Реализация нескольких важных проектов сплотила вокруг нас определенное сообщество. Люди уже знали, куда обращаться. Мы даже с властями смогли наладить контакт и взаимодействовать.

Анна Скриган отмечает, что экологические вопросы волновали не только простых могилевчан, но и чиновников. Однажды ей пришлось убеждать представителя КГБ:

— Для нашего города вопросы качества среды не праздные, так как Могилев всегда был крупным промышленным центром и загрязнение атмосферы являлось большой проблемой для всех.

У нас появилась СЭЗ, которая размещалась на освободившихся площадях «Химволокно». Там построили несколько новых предприятий, в том числе «Омск Карбон».

Фоновая концентрация вредных примесей на этой территории была близка к пределу еще до появления новых производств. И вот в 2018 году я, как промышленный эколог, делала общественную экспертизу этого предприятия.  

Заказали ее горожане, так как полагали, что предыдущие эксперты, разрешившие ему работать, сделали ее формально, не оценили все риски и возможности воздействия выбросов.

«Омск Карбон» — это российское предприятие, которое, простыми словами, делает сажу. И вот когда оно начало работать, подоконники в домах всех ближайших деревень, расположенных по розе ветров, стали черными.

Дело в том, что объемы выбросов рассчитываются по специальной таблице, но знающие люди умеют с ней «играть», то есть можно чуть отступить и вписаться в норму.

Я же рассчитала реальные показатели, и они подтверждали превышающее норму количество примесей в воздухе. Разумеется, мое заключение вызвало резонанс. Разбираться ко мне пришел сотрудник КГБ.

Он хотел узнать, зачем я нагнетаю обстановку, мол, все экспертизы были сделаны, предприятие получило все разрешения. Я ему показала таблицы с превышающими нормами и сказала: «Можете считать, что эти трубы и выбросы не загрязняют, а очищают воздух».

Не верится, но несколько лет назад с ними можно было шутить, как с нормальными людьми, и не бояться. Предприятие, конечно, не остановили, но экспертизу учли и, главное, мне никто ничего не сделал.  

Сейчас, к моему огромному сожалению, все инициативы по защите экологии и окружающей среды в нашем городе остановлены или ликвидированы.

«Все задавали друг другу один и тот же вопрос: как нам теперь доверять милиции»

События в Беларуси последних лет собеседница сравнивает со знаменитой утопией Оруэлла «1984» и признается, что главной причиной возникших параллелей стало то самое мыслепреступление, которое появилось и в нашей жизни. 

— В университете (БРУ— бывший МГТУ) я проработала больше двадцати лет. Моя последняя должность в 2020 году была завкафедрой. Я занималась экологией, изменением климата.

Настоящим триггером для меня в то лето стал арест Виктора Бабарико. В тот момент я поняла, что эти выборы не будут такими, как предыдущие.

Несмотря на то, что за повесткой следила, слишком глубоко погружаться в борьбу не могла, поскольку мне не позволяли личные обстоятельства. Как раз в тот момент очень заболел отец: в июле у него обнаружили онкологию, а в сентябре он умер.

В августе папу как раз готовили к первой химии, поэтому 9 числа я очень быстро сходила проголосовать и вернулась. Видела людей, которые собирались у избирательного участка, но присоединиться к ним не могла.

Помню, как страшно было в те дни за всех, потому что без интернета информация все равно просачивалась и она была ужасающая. Особенно остался в памяти один момент.

Мы с отцом сидели в онкодиспансере, ожидая химиотерапию. И вдруг я слышу, что на телефон начали приходят сообщения, то есть появилась связь. Тут же лихорадочно начинаю проверять всех друзей и знакомых: кто, где, в каком состоянии.

Папа увидел это и, хоть у него в тот момент были совсем другие проблемы, активно подключился: «Напиши этому, у того спроси». Потом достал свой телефон и тоже стал всем писать.

В университете в первые дни учебного года абсолютно все задавали друг другу один и тот же вопрос: как нам теперь доверять милиции.  

Насилие было главной темой, которая рвалась наружу, людей просто нельзя было сдержать. Оно реально потрясло. Кто-то говорил, что откажется от охранной сигнализации, кто-то просто негодовал.

Мир перевернулся, так как до этого многие были уверены, что наша милиция нас бережет.

Акции протеста в университете пресекли очень быстро. В них участвовало не так много студентов, со всеми провели профилактические беседы. Всех — и студентов, и преподавателей, кто не скрывал своей позиции — занесли в «списки неблагонадежных».

Избавлялись от преподавателей из этих списков по-разному — кого-то отправили на пенсию, с кем-то не продлили контракт, кому-то предлагали уйти самому. Наличие званий, ученых степеней, реальных достижений не останавливало. Они просто рубили сук, на котором сидят.

Дело в том, что ученый с именем в научном сообществе, который пишет статьи в международные журналы и имеет индекс цитирования ценен для любого вуза. А уж в региональном это тем более понимают.

И до 2020 года с такими людьми на очень многое могли закрыть глаза — на высказывания, даже дисциплинарные моменты. Но после 20-го не щадили никого, и не только в нашем вузе, везде проводили «чистки».

А специфика научной деятельности в том и заключается, что хорошему ученому присуще независимое мышление: то есть либо вы получаете научные исследования, либо — послушное ничто.

Сейчас в беларуских вузах создали именно такую атмосферу, в которой нормальный ученый не может развиваться. Мы уже очень близко подошли к советским нормам, когда в каждую научную работу нужно было обязательно вписать цитату Ленина. 

И в нынешней Беларуси стало модно цитировать определенных граждан, что очень сильно влияет на результат. Кроме того, давление, увеличивающиеся нагрузки, постоянные беседы с идеологами, нервы с продлением-непродлением контрактов — все это не способствует эффективной работе.

Добавим сюда ничтожную материальную базу в университетах, отсутствие хороших лабораторий. Допустим, нормальной биолаборатории до недавнего времени не было ни одной. Возможно, сейчас есть одна, в одном вузе, на одном факультете.

«На этой грязи в первые дни все рукой выводили букву «z»

Ближе к концу года «чистки» дошли и до Анны.  

— В апреле 2021 года меня вызвал ректор. Сказал, что есть вопросы по моему последнему международному проекту — и либо я буду делать то, что потребует он и товарищи из органов, либо на меня заведут уголовное дело.

В любом случае, он предупредил, что с должности завкафедрой меня снимают, но если я не стану раздувать скандал, то смогу продолжить работать как доцент.

Угрожал финансовой отчетностью, в которой, к слову, все было прозрачно. Более того, при выполнении проекта я сама специально заказывала внешний аудит, чтобы убедиться в правильности ведения бухгалтерии.

Разговор был неприятным, никаких объяснений от меня он слушать не собирался. И я поняла, что в покое не оставят, даже если соглашусь на их условия, все равно это ничем хорошим не закончится.

Друзья посоветовали срочно уехать и помогли оперативно найти работу там, где на тот момент было возможно — в России. Визы в Европу беларусам тогда уже почти не открывали, поэтому я согласилась на предложение уехать в Тюмень, и уже в июне была там.  

Местное научное сообщество знало о событиях в Беларуси очень поверхностно, сама я не слишком распространялась. На вопрос, почему уехала, отвечала, что надоело преподавать, хочу заниматься чисто научной деятельностью.

И на самом деле я там работала в научно-исследовательской лаборатории. Жизнь в сибирском регионе мне не нравилась. Это были люди с абсолютно другим менталитетом, совершенно непонятные для меня. И дальнейшие события только подчеркнули нашу разность.

Началась война, и находиться в том сообществе стало невыносимо до такой степени, что я понимала, долго не выдержу. Поразительно кошмарный факт, но это правда: все вокруг меня, в том числе люди с высшим образованием и даже с учеными степенями, были за войну.

Там не было близких друзей, но все равно многих я считала адекватными. Однако и они пытались убедить меня в том, что если бы не началась война, то Украина напала бы первой.  

Надо сказать, антураж конкретно в этом месте был очень символичный. Дело в том, что в Сибири из-за погодных условий зимой используют очень много реагентов для отчистки дорог.

Там сильные морозы, и минус 8-9 градусов уже считается оттепелью. В результате на машинах образуется плотный слой грязи, прямо как напыление.

И вот на этой грязи в первые дни все рукой выводили букву «z». От этого вида меня просто бросало в дрожь: эти люди сидят по уши в грязи, и вместо того, чтобы тратить деньги на те же дороги, радуются войне. Сказать, что я была в шоке, ничего не сказать.

Заикнулась об увольнении, но меня не отпускали, у меня были определенные контрактные обязательства. Уехать смогла только летом, но все равно самовольно и со скандалом.

Как оказалось впоследствии, несмотря на то что я ничего о себе не рассказывала, все равно оказалась и там в «списках неблагонадежных».

Узнала об этом перед самым отъездом, один из организаторов научной конференции проговорился, что были определенные инструкции, предостерегающие всех участников от общения со мной.  

Думаю, то, что я не высказывала слова поддержки войне, было расценено, как то, что я против. Именно там в Тюмени до отъезда произошло и то, за что меня после задержали.

«Без всякой задней мысли, разумеется, предварительно вычистив все соцсети, я поехала в Беларусь»

— Мой отец родом из Белгородской области, а в Харькове и Сумах у нас до сих пор живут родственники, — объясняет Анна мотив своего «преступления». — В нашей семье всегда были и украинцы, и русские, и беларусы.

У меня самой было тесное сотрудничество с Харьковским университетом, я читала там лекции, много раз была в Харькове и люблю этот город. Естественно, с первого дня войны, была на связи и с родными, и с друзьями в Украине.

И когда я увидела взрывы в Харькове, а я знаю все его улочки, каждое здание, которое попало под обстрел, я просто не выдержала психологически.

Это чувство потом пыталась объяснять следователям на допросе, говорила, вот представьте картинку своего родного города, который вдруг стали бомбить. Но их реакция меня тоже шокировала — они смеялись.  

Не в силах молчать, я стала выкладывать в соцсетях эмоциональные посты. Последней каплей стало освобождение Бучи. Я смотрела те видео, и у меня возникала только одна параллель — с фильмом «Иди и смотри». Считаю его самым страшным фильмом о войне.

И вот у меня было ощущение, будто я смотрю самое страшное кино. Я выставила это видео у себя с подписью: «Думала, что нет чернее дня, чем 24 февраля. Оказывается, есть — это день освобождения Бучи. Смерть русским оккупантам».

И вот эта последняя фраза стала моей уголовной статьей. Но в тот момент, повторю, я не могла сдержаться, то, что происходило, было запредельно для меня.

Последней из моего российского опыта была экспедиция в Монголию. Из Улан-Удэ до Улан-Батора мне пришлось ехать поездом и автобусом, потому что самолеты уже летать перестали.

В автобусе на сидении рядом оказался бурят. А вы знаете, что их с самого начала войны начали отправлять на фронт, и именно из этого региона больше всего мужчин погибло.

Мой сосед был очень пьяным, поэтому рот у него не закрывался, он бесконечно рассказывал про своих знакомых, как они воевали, как закидывали гранатами мирных людей. А сводилось все к тому, как удачно они зарабатывали деньги.

Деться, к сожалению, мне было некуда, отсесть я не могла, от безысходности просто расцарапала себе руки до крови, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться в него.   

В августе 2022 года я смогла добраться в Минск, провела дома несколько недель, поменяла паспорт, открыла визу и в сентябре уехала в Польшу.

Там мне удалось найти работу, а в апреле следующего 2023 года со мной даже подписали постоянный трудовой договор, что открывало для меня прекрасные перспективы.

Но впереди были майские выходные и мне захотелось проведать папину могилу. Без всякой задней мысли, разумеется, предварительно вычистив все соцсети (во всяком случае, так думала), я поехала в Беларусь.

Отмечу, что до этого я уже несколько раз ездила и со мной даже на границе никто не проводил никаких бесед. К сожалению, это многих вводит в заблуждение. Поэтому и в тот роковой раз я была абсолютно спокойна, без всяких предчувствий.

Но 4 мая в 7 утра ко мне домой пришли участковые и сказали, что мне нужно проехать с ними в РОВД и подписать какие-то бумаги. Они изъяли всю технику. Кстати, ноутбук, дорогой и очень хороший, мне так и не вернули. Причем даже следовательница пыталась его найти, но не смогла.  

С большим трудом только после освобождения удалось вернуть отцовский компьютер, который вообще ко мне не имел никакого отношения.

В РУВД меня сначала допрашивали сами оперативники, а потом пришел кгбэшник, щегол лет 23-х: уровень просто ниже плинтуса — и это у них сейчас такие офицеры.

Он кричал, угрожал, обещал мне 5 лет и 130 статью (Разжигание вражды или розни). Ее я в итоге и получила. У меня был классический вариант: сначала мне дали 15 суток «административки», чтобы за это время наклепать чего-то на уголовную статью. 

«Любая амнистия в колонии воспринимается тяжело»

В колонии Анна получила еще и статус «террориста». Об ужасах содержания заключенных она решила не рассказывать, чтобы не навредить оставшимся в застенках. Сама прорабатывала пережитое с психологом. Но за один аспект в неволе, призналась собеседница «Салідарнасці», она даже благодарна судьбе.  

— Еще будучи в СИЗО, поняла, что ни в какой другой ситуации не получила бы возможность пообщаться с таким количеством умных, разносторонних и совершенно прекрасных людей.

Помню, как еще до своего задержания читала статьи про Катю Андрееву-Бахвалову, думала, какая она невероятная и сколько ей всего пришлось пройти. Даже примеряла на себя, и была уверена, что сама бы там не выдержала и дня.

И представляете, меня распределяют в отряд — я прихожу и одной из первых встречаю Катю. Возможно, кому-то трудно поверить, когда после освобождения мы говорим, что в тюрьме действительно общались с цветом нации.

И я благодарна судьбе, когда пусть и при таких трагических обстоятельствах, но у меня была чудесная возможность познакомиться с такими людьми, как Катя, Марфа Рабкова, Марина Золотова, Наста Лойко и множеством других.

Поражало количество тех, кто сидит за помощь политзаключенным. Все это женщины, смелостью и гражданской позицией которых я восхищалась задолго до того, что со мной произошло.

В колонии между нами, политическими, всегда ощущалась сильная поддержка. Помню, как-то даже девушка с наркотической статьей в разговоре со мной удивлялась: «Вы такая сплоченная сила, так поддерживаете друг друга».

Анна вышла на свободу 4 сентября 2024 года в числе помилованных. Она поделилась тем, с каким сложным набором чувств и переживаний сталкиваются люди в ожидании освобождения.

— Мы с Катей и другими девочками много обсуждали и никак не могли понять, по какому принципу отбирают на освобождение: по статьям, по поведению, по состоянию здоровья — ничего не подходило.

Создавалось ощущение, что просто стояла задача отобрать какой-то процент женщин с «желтыми бирками» (как правило, желтые бирки свидетельствующие о том, что заключенный имеет профучет, носят все, осужденные за гражданскую позицию — С.)  из каждого отряда.

Однажды и я попала в их число. Нас вызвали на опрос, который проводил приехавший прокурор. После, видимо, в зависимости от ответов на вопросы, некоторым давали подписать бумагу на помилование.

Девочки из первых групп помилованных перед освобождением проходили стандартные процедуры типа обходного листа. Потом администрации не понравилась такая излишняя информированность тех, кто за этим наблюдал, и в какой-то момент заключенных стали просто забирать, ничего не объясняя.

И я тоже уже не заполняла никаких обходных листов, даже книги в библиотеку не сдала, они так и остались в тумбочке. К 17 сентября 2024 года готовились отпустить 25 человек.

Первые вышли в конце августа, среди них была и Ксения Луцкина. Вторая группа, в которую попала я, вышла на свободу 4 сентября, и следующая 17-го.

Конечно, когда ты начинаешь проходить какие-то процедуры, у тебя появляется надежда. И если потом тебя не освобождают, психологически очень сложно.

Любая амнистия в колонии воспринимается тяжело. Каждый там мечтает только о свободе.

И я тоже помню, как мне было ужасно, когда понимала, что не попала в число тех, кого выпустили. Это очень противоречивые чувства. С одной стороны, ты радуешься за тех, кто все-таки стал счастливчиком и попал на свободу. Но с другой, ничего не можешь сделать с разочарованием от того, что сам остаешься.

А когда выпускают тебя, ты смотришь на тех, кто остался, и эту боль за них тоже не передать словами. Я даже потом с психотерапевтом прорабатывала, ведь тебе будто бы стыдно за то, что вышел ты, а остались те, кто не меньше достоин.  

На так называемой «свободе» меня начали доставать сразу все службы — и КГБ, и ГУБОП, и РОВД, и отдельно участковые, еще и налоговую натравили.

У меня провели обыск, искали материалы, чтобы завести новое хотя бы административное дело. Еще в колонии понимала, что со статусом «террориста» и на свободе мне будет сложно.

И я действительно была лишена всех прав. Не могла купить сим-карту, открыть банковский счет, продать или подарить что-то из имущества, не могла оформить доверенность.

И работать, естественно, тоже нигде не могла. Когда попробовала задать этот вопрос инспектору по труду, она тут же написала на меня жалобу в КГБ.

Звоночков, указывающих на то, что мне нужно уезжать, было достаточно. Но сама ехать я не рискнула, обратилась в Bysol, и это было правильное решение.

Сейчас Анна находится в безопасности. Она продолжает высказывать свое экспертное мнение относительно разных экологических проблем.

А недавно ученая открыла телеграм-канал, где рассказывает о климате с юмором. В своем канале она обещает ответить на любые вопросы о природе, даже неудобные и смешные.